Silence Science

Страстной бульвар, 3

2009-09-05T06:32:13Z

Так мы оказались в апартаментах гостиницы Ритц-Карлтон на Тверской. Мы сидели в роскошных креслах, между нами был роскошный стол. Все вокруг было роскошным, но мое внимание это совсем не привлекало. Зато вот напротив сидит Ксюша, рядом с ней Кевин Спейси пишет со своего блекберри что-то в твиттер, а рядом со мной задумавшись сидит Миранда.

Я беру паузу, наливаю себе в фужер «Перье». Отпиваю глоток, вспоминаю университет. Кевин отрывается от блекберри и говорит: «Специально для тебя. Тут сначала стояла Selters. Я распорядился». Вот так, Кевин распорядился, а я пью воду из зеленой бутылки в центре мира. Эта встреча затягивается и я совершенно не понимаю, к чему она должна привести. Но одно я понимаю точно — она кончится.

]]>

Я в центре мира никак не обрету равновесие.

Молчание нависло над нашим столом, но это не могло продолжаться долго, потому что за столом был я. Я категорический враг молчания, я всегда говорю что-нибудь, чтобы его развеять.

— Кевин, как вы тут оказались?

— Помощь детям. 911. SOS. Ты же сам позвал. Вот я и прилетел поболтать.

— А я такая сижу в кафе на Невском, слушаю негров в айподе, а за мной Кевин заезжает, давно его не видела, — Ксюша улыбается Кевину, а тот мне, — он забрал меня и приехали в Москву на его машине.

— Да, неплохая машина. Вы хоть спали? — заботливо осведомляюсь я.

— Сложно отвечать на такие вопросы, Алекс. Если не спали, то получается сильно устали. Если нет, получается кто-то неудачник. Скажу, что все хорошо. — Кевин улыбаясь косится на Ксюшу, а я думаю, действительно ли я это слышу.

Я вдруг понимаю, что пора сдаваться. Я и так смотрюсь глупо в этой компании. Они все недоговаривают. Нет, они решительно ничего не говорят, только обрывками. Черт с ними, начну говорить я.

— Кевин.

— Что?

Они все это чувствуют. Вместе с вопросительным взглядом Кевина на меня уставились и обе девушки. Дилетанты. Я бы и так все им рассказал. Незачем было ломать эту комедию.

— Все считают, что главная моя проблема это пространство. Что я хочу быть не там, где я есть. Что это меня мучает.

— А что — нет?

— Нет. Главная моя проблема это время.

Я откидываюсь на стуле, показывая, что разговор может затянуться.

— Пространство можно покорить. Можно ползать, ходить, летать. Можно ездить на автомобиле, приближаясь к любимым и близким, или отдаляясь от них. Можно кого-то догнать, а можно от кого-то убежать. Время это совсем другое дело. Ничего нельзя. Ни одно волевое решение еще не оборачивало его вспять.

Я всем своим видом показываю собеседникам, что они уже никогда не увидят меня таким больше.

Когда в вашу дверь кто-то ломится, можно подпереть ее изнутри, чтобы задержать злоумышленика. А время не спросит разрешения. Время не думает категориями пространства. Время идет.

Пока я живу тут, я понимаю, что у меня только два выхода: либо побороть время, либо подчиниться. Смейтесь, да. Я хочу побороть время, и это мое желание не в прошлом году родилось. Если вы читали мой с друзьями блог, вы знаете, что я хочу жить вечно. Это желание уже тогда было вызовом времени. Но факты говорят за себя — никто еще никогда не борол время. Машины времени не существует. А время идет.

В детстве у меня была няня, звали ее Александра Дмитриевна. Я никогда так ее не звал, я нарек ее Баба Лёля, никто так и не знает почему. Один из наших с ней разговоров я помню очень хорошо. Я тогда еще не ходил в школу, не складывал числа, но помню этот разговор, как будто я смотрел несколько раз видеозапись с ним.

— Говорят, Леш, что в нашем пространстве три измерения. Как ты думаешь, какие?

— Ммм, измерения? — я задумываюсь, чтобы найти ответ, но я его не знаю.

— Да. Смотри, у всего есть длина, высота и ширина.

Для меня это не открытие, я знаю, что у предметов есть размеры, но я не думал, что они играют какую-то другую роль кроме того, что занимают место. Оказалось, с ними все намного серьезнее.

— Но еще говорят, что наше пространство не из трех измерений, а из четырех.

— Да?

— Как ты думаешь, какое четвертое?

Я начинаю придумывать четвертое измерение. Я придумал цвет, глубину, запах, диагональ, широту и еще что-то. Правильный же ответ поразил меня.

— Время. Все это изменяется во времени, поэтому его какие-то ученые и стали называть четвертым измерением.

Я стал смотреть вокруг себя. Я времени не замечал. Любой предмет можно охарактеризовать и без времени. Конечно, я не думал в таких терминах, которыми говорю вам это сейчас, но суть была такая же. Я видел стол, я видел, что его можно измерить, но я не мог понять, куда засунуть время.

— Не знаю, как это понять, что время это четвертое измерение.

— Так это ученые говорят, Алеша. Вот выучишься и поймешь.

— Нет, этого я никогда не пойму.

Кажется, я понимаю, баб Лёль. Теперь я понимаю. В тот же день я спросил у нее:

— Баб Лёль, а почему ты никогда не плачешь? Я тоже так хочу.

— Я, Алеш, к доктору хожу. Он мне шприцем все слезки из глаз забирает. Хочешь тоже так?

— Шприцем? Нет!

— Вот и хорошо.

Прошло время и я начал разбираться во времени лучше. Приходится вести ожесточенную битву с пространством, которая показывает, что никаких шприцев не хватит, чтобы откачать мои слезки, но сама эта битва показывает, что с пространством можно бороться. А с временем нет. Время идет и не думает с тобой бороться. И пока оно идет, надо у него учиться.

Первый и последний урок времени. Все, что имеет начало, имеет и конец.

Эта фраза смотрела на меня с афиш последнего фильма из трилогии Матрицы, когда я доучивался в 11-ом классе. Я читал ее и думал, что это посредственный слоган, напыщенный, в целом — никакой. А оказалось, что это урок времени.

Я понимаю, что сейчас у меня нет ни малейшей возможности побороть время. И усваиваю единственный урок, которое оно мне дало.

Я начинаю вести себя странно. Если есть событие, которое я жду, я стараюсь отсрочить его. Всякими уловками я стараюсь психологически замедлить ход времени, ведь пока что-то не началось, оно не может кончиться и это так приятно. Чем больше я чего-то жду, тем сильнее я это оттягиваю. Скоро время меня научит, что все эти телодвижения бесполезны, но пока я бьюсь как мотылек о стекло фонаря.

Уроки времени очень просты по своей сути, но трудны для усвоения. Я обрел нового своего противника и я рад, что он кажется мне непобедимым.

Страстной бульвар, 1

2009-05-18T18:56:08Z

В центре мира, на Страстном бульваре, стою я, а на встречу мне едет роллс-ройс. Я к этому делу уже привычный, однако эта машина привлекает внимание — она не блестит. Шоферы, которые водят роллс-ройсы, всегда держат их в безупречном состоянии. В дождливый день моют их по три раза, в солнечный — полируют, в зимний — греют. Такая уж с ними история. Но этот роллс-ройс грязный, поэтому он режет мне глаз. Нет, он не так испачкан, как машина, проехавшая по бездорожью в ливень. На нем густой слой пыли и потеки от брызг.

Но это не все, он останавливается прямо предо мной. А лицо у меня такое, как будто я курю и как раз выдыхаю дым из своих легких и кроме этого меня мало что беспокоит. Все это, кроме дыма, недалеко от правды.

Водительская дверь открывается и из машины выходит Кевин Спейси. Он в больших темных очках. По сравнению с роллс-ройсом, они идеально чистые и блестящие. Кевин снимает очки правой рукой, замирает с вопросительной улыбкой на лице, и секунду спустя бросает очки на тротуар, через машину.

И тут меня начинает беспокоить сразу несколько вещей одновременно. Во-первых, Кевин Спейси — величайший актер, игрой которого можно наслаждаться вечно. Во-вторых, он ездит в грязом роллс-ройсе, а это уже что-то значит. Значит я в нем не ошибался. В-третьих, его очки летят на тротуар, а в сторону Петровки едет добрый молодец на лихом двухколесном горном коне. Велосипедист видит приземляющиеся перед ним очки, резко тормозит, но ничего не может поделать. Очки хрустят под его весом и раскалываются на несколько частей, а он сам, потеряв равновесие, летит на тротуар.

Я смотрю на Кевина, а он, с улыбкой ребенка, который нашкодил, но признаваться в этом не собирается, смотрит на меня и кивает на машину. Это значит мне надо забираться внутрь. Я не помню, как я дохожу до роллс-ройса и сажусь внутрь, на заднее левое сиднье. Но память вдруг снова включается, потому что…

На переднем сиденье сидит Ксюша Гращенко и тоже мне улыбается.

— Ксюха? О, привет. Ты мне снилась недавно, — говорю я запинаясь, а она смотрит на Кевина и смеется.

Мне неприятно. Неприятно, потому что эти люди что-то знают, а я этого не знаю. Они знают и не говорят мне это с вытаращенными глазами, не перебивают друг друга, как если бы они хотели первее мне все рассказать. Они мне симпатичны, а Ксюха мне и правда недавно снилась, но почему черт возьми нельзя просто сказать мне что происходит. Мы ведь не в голливудском фильме, да, Кевин? И не во сне, да, Ксюша?

Но тут я понимаю, что засмотревшись на Ксению, я не заметил, что я на заднем сидении не один. Рядом сидит девушка, и видимо не поворачивается ко мне с того момента, как я сел в эту машину. Она мне кого-то очень напомимает. Её фигура, её черные кудрявые волосы. Прежде чем я успеваю выговорить её имя, она поворачивается ко мне и слова застревают в горле.

Я сижу на Страстном бульваре на заднем сидении грязного роллс-ройса с Мирандой.

— П-привет, — говорю я. Миранда отворачивается.

Сразу становится спокойнее. Странно, но это так. Миранда на меня обижена. Это вносит хоть какую-то логику в ситуацию. Так и должно быть. Чего не скажешь об этой машине и людях, хоть и дорогих мне, но абсолютно непонятно почему занимающих в ней передние места.

Машина резко трогается, включается музыка. Frank Sinatra — Strangers in the night. Я в центре мира.

Чем я руководствуюсь

2009-03-14T08:00:43Z

Нельзя любить людей, которые не могут быть счастливы.

Надо бы как-нибудь пояснить это, но на самом деле это все, что я хочу сейчас сказать.

Как я всё это объясняю

2009-03-01T11:53:48Z

Эта обычная, серая как полевая мышь история, произошла с живыми людьми, у которых в голове располагается головной мозг.

Я в Москве. Только как-то это не похоже не неё. Воронцовская, дом 8.

Передо мной на старом засаленном столе лежит облупленная тарелка, в которой три блина неправильной формы. На них красное варенье. Джем называется. Я сижу на старом засаленном стуле, напротив меня Макс, сидит на старом засаленном стуле. Все в этом помещении старое и засаленное, даже люди. И я стал старее, войдя в него. Мне тут нравится.

]]> Прейскурант завораживает любого, кто живет в Москве. 3 блина с начинкой на выбор — 25 рублей. Яичница-глазунья — 20 рублей. Суп — 40 рублей. Наш с Вовой план по захвату супового сектора общепита Москвы рушится у меня на глазах. Никто не конкурентоспособен, когда в центральном городе около станции, про которую поёт группа Любэ, находится такое заведение.

Тут все очень просто и старо. Все подлатано, подделано, без какого-либо намека на свежесть, на яркость. Сумрачно. Больше всего это напоминает пост ДПС или каморку, где сидит дежурный по роте. Покрытые ровным слоем человеческого времени столы; стены, впитавшие в себя темноту и невзрачность. Потрескавшаяся матовая плитка на полу, узор на которой давно стерт. Должно быть какое-то слово на русском языке, которое очень точно описывает такую обстановку. Но оно никак не идет мне в голову. Я верчу головой во все стороны, в надежде вспомнить его или придумать.

— Сегодня прощенное воскресенье! Последний день масленицы и первый день весны! Поздравляю вас, - говорит один дядечка бомжеватого вида. Он нетрезв, лицо его опухшее. У него сегодня праздник. Целых три.

А я смотрю на Макса и пытаюсь понять, что из чего следует в его рассуждениях. Но не могу понять. Очень хочу, но не могу. Другой Макс уже указывал мне на этот мой недостаток, и я с ним согласен. Но я не смирюсь с ним и хочу понять, хочу понять. Но не понимаю. И никто мне не хочет ничего объяснять. Ну это ничего. Недостаток я признал и борюсь с ним.

— Так вот почему, Алекс, врачи получают у нас так мало? Меньше, например, чем программисты. Ведь задачи у них не проще. Они бы могли встать и уйти.

— Такая у нас страна. Но никто не мешает им встать и уйти. Слушай, давай я тебе книжку посоветую. Трехтомник. Атлант расправил плечи.

К нам подсаживается невысокого роста немолодой мужчина. Он полностью гармонирует с заведением. Мы с Максом, кстати, с помещением не гармонируем. Макс одет аккуратно и красиво. И мы сидим без курток. А все тут едят не снимая курток.

Подсевший к нам мужчина начинает есть свои блины, а мы начинам рассуждать об атлантах. Представления об атлантах у нас разные совсем, поэтому мы стараемся прийти к консенсусу. И вдруг этот мужчина обращается ко мне:

— Извини, что я тебя перебиваю. Вот вы говорите — атланты какие-то. А вы почитайте старый завет, новый завет.

На заднем плане бомжеватый мужчина вновь обращается к аудитории: «Сегодня прощенное воскресенье! Последний день масленицы и первый день весны! Президенту Медведеву — большой фак. Обаме — маленький».

А я-то знаю, что никаких старых заветов нет. Есть ветхий, но понятнее от этого вся эта история с первопричинами не становится.

— А я читал новый завет и ветхий завет. Знаете, я ничего не понял из того, что там написано. Там очень много разных персонажей и их надо всех помнить. Я думаю, у меня просто ума не хватает, чтобы его понять.

— Дык, я тоже, читаю каждый раз и все открываю для себя новое. А если вести жизнь благочестивую, то и вовсе все будет понятно.
— Наверное.

Я пытаюсь продолжить разговор с Максом, но:

— Ты извини, что тебя перебиваю, но вот скажи, как ты объяснишь слезоточащие иконы; огонь, который первые тридцать секунд не обжигает, а потом обретает силу огня?

— А вы всё это видели? Я нет.

— Ну что значит видел? Ну вот как ты это все объяснишь? Нас обманывали со времен революции, что все создано из космической пыли. Амёбы всякие, туфельки. Но кто это всё создал? Как оно появилось то? Вот к примеру сраный сарай, извини меня за выражение. Чтобы его построить, нужны окна сделать, двери, древесина. И нужна мысль человеческая. Сам по себе сарай не создастся.
— Так погодите, а вот эти слёзы, они не сами по себе создаются?
— Да я сарай как пример привел, что как же это мир сам по себе был сотворен. Из ничего что ли?
— Я не знаю, честно говоря. Я подумаю над этим.
— А что тут думать? Съезди в Лавру или накопи 800 долларов и в Израиль.
— И что — будучи там, я вдруг все пойму?
— Ну как ты всё это объяснишь?

Я смотрю на моего собеседника. Глаза его какие-то затуманенные. Вид его скажет за него сам — жизнь его была тяжелой, и радостной уже вряд ли станет. И ведь жизнь у него праведная. И неотвеченных вопросов для него нет. А что же с ним не так? Почему ему плохо?

Всё очевидно. «Что тут думать?». Каким-то образом в его судьбе замешан Господь Бог.

И когда мы уходим оттуда, я всё еще думаю о Боге. Должно быть, ему очень скучно.

Что меня пугает

2009-02-06T20:01:49Z

Меня пугает одна вещь. Всего одна. Три вещи меня расстраивают и одна пугает.

Удачность непринятия решений. Вот что поистине ужасно.

22 года я жил так, что все происходило само собой. Я просто жил и это получалось. Я неплохо учился, я делал все, что хотел, и при этом все было чек зыс аут.

И вот настало время, когда каждый день надо принимать решения, когда ничего не делается само собой, когда ты должен решать задачи быстрее, чем время решит их.

И вот я думаю, а возможно ли добиться успеха в условиях постоянной необходимости принятия решений, когда всю жизнь я придерживался удачной стратегии непринятия?

Asshole soldiers

2009-02-01T13:21:12Z

Зеленая фотография из зеленого места без обработки. Смотрите на них. Это были мы.

Being Alex

2009-01-28T19:58:43Z

Кто эти люди?

Где они все? Те, кто не ноет. Те, кто идет, когда идти уже невозможно. Те, на чьих плечах сидит человечество. Кто они?

Как записаться в их клуб? Как научиться стойко переносить невзгоды? Как раскапывать в себе корни глупости, посредственности, трусости и рубить их?

Как с улыбкой принимать жизненно важные решения? Как знать себе цену? Как ничего не бояться и оставаться человеком? Как отличать свои желания от чужих?

Как не плакать так часто?

Как найти ответы на вопросы до того, как они могут пригодиться?

Смысл утраты

2008-12-30T22:02:44Z

Смысл утраты зависит от её вероятности.

Недавно я потерял банковскую карту, на которой есть некоторое количество денег. Это количество больше моей месячной прибыли (той суммы денег, которые остаются после вычета квартплаты и еды), то есть это большие для меня деньги. То есть, это большая утрата.

Но я не расстроился. Эти деньги сложно потерять, потому что воспользоваться моей картой практически невозможно. Поэтому я спокоен — доступ к деньгам можно восстановить. Банк гарантирует их сохранность.

Родственные узы — гарант сохранности семьи. И банковские гарантии и родственные не абсолютны, но весьма и весьма крепки. Спокойствие…

Кроме банковских карт и родственников в мире ещё туча вещей, которые можно потерять. И потерять их намного легче. Например, легко потерять работу. Логично, что больше внимания надо уделять тому, что легче потерять. Надо сосредотачиваться и не терять ничего. Надо не потерять ничего из того, что у тебя есть, чтобы не расстраиваться. Всем очень надо ничего не потерять.

При правильном расчете можно прожить жизнь почти ничего не потеряв. Но новость не об этом. Новость не о гармоничном отношении семья/работа. Эта новость о замечательных нетеряемых вещах.

Кем бы я не стал, как бы я не облажался, кое-что мне сложно будет потерять. У меня есть семья, членом которой я был, когда ещё не умел говорить. В те времена облажаться можно было только в прямом смысле, и никто бы меня за это не исключил из семьи. У меня есть друзья, с которыми я подружился, когда был никем. Если я останусь никем, они не сильно смутятся от этого.

А ещё у меня была нелюбовь к новому году — празднику без смысла. Я потерял эту нелюбовь, потому что новый год вдруг обрел смысл.

Новый год — праздник всего того, что трудно потерять. Поздравляю вас. Не теряйте меня. Я вас не потеряю.

Питаться воздухом

2008-11-26T20:33:35Z

Вы знаете, тут ничего особенного нет — просто всего много. Много хорошего, много плохого. Очень много всего, а воздуха одной парочке было очень мало. Смотрел я на них секунды четыре, вспоминал себя. Я тоже когда-то чувствовал дефицит воздуха. Взять к примеру игры в снежки после катания в Кристалле.

Это было ужасно и прекрасно. Это было как 10 рэд буллов одновременно. И когда это заканчивалось, вокруг не оставалось ничего, а нужда в воздухе, казалось, отпадала.

А эта парочка бежала по улице. Впереди парень, за ним — девушка. На лицах улыбки, на щеках — румянец. Она немного отстала, но он этого не заметил. И он, видимо, соскучился по ней, поэтому в голову ему пришла отличная мысль — он остановился, чтобы она в него врезалась. Но она-то была уже чуть поодаль и времени хватало для полной остановки.

Но она не остановилась. Она тоже соскучилась и поняла его задумку. Она сбавила ход и слегка наткнулась на него. Они снова засмеялись. Они словно питали свои чувства воздухом. Они словно питали себя чувствами. Я хотел отдать им свой воздух, но не мог.

Да и не нужно это, ведь когда питаешь себя чувствами, очень важно вставать из-за стола с легким чувством голода.

Я ничего не изменю

2008-11-18T17:58:29Z

Я всем наврал. Пообещал голосовой журнал, а сам… Надеюсь вы меня все понимаете. Если нет, я объясню почему не сдержал обещание.

Я написал пару новостей в первые дни в столице. Я записал пару выпусков в голосовой журнал. Но когда дело доходило до опубликования, я сразу чувствовал — что-то не так. Чтобы писать на юсср, надо находиться в специфичном состоянии. Не хочу объяснять — что это за специфичное состояние, слишком нудно получится.

И Миранда, конечно, куда-то пропала.

Эта новость не в стиле юсср, но сейчас я хочу что-то написать. А теперь я понимаю, что когда действительно хочешь что-то написать на юсср — значит это будет новость в стиле. Это будет первая новость о том, что я хотел написать в качестве новости, но не напишу. Возможно, это хорошая идея. Я хочу написать о людях, которые остановят Москву.

]]> В тот понедельник, когда я оказался в Москве, в метро случилось чрезвычайное проишествие — человек погиб под поездом. Обстоятельства этой смерти мне неизвестны. В интернете, как обычно, были все версии от самоубийства до несчастного случая. Он погиб на станции Войковская замоскворецкой линии. Вечером того дня я ехал на станцию Орехово той же ветки и испытывал некоторое удивление, когда поезд останавливался в тоннеле на перегоне между станциями. Было душно, жарко и не по себе. Про причину я узнал позже.

Первые две недели своего пребывания я был движим отчаянием, паникой, накатившей болезнью и прочими негативными факторами. Вкупе с моей пассивной амбициозностью (об этом только что придуманном мною термине я расскажу ниже) это вылилось в мысль о том, как можно изменить мир вокруг себя.

Представьте, например, 15 декабря этого года. Половина девятого утра. В метро — громкий ужас. И вот, в течение получаса на кольцевых и центральных станциях два десятка человек, у которых на теле вытатуировано что-то вроде «Я ничего не изменю», бросается под поезда. Чтобы смерть была последним, что изменит жизнь.

Последствия такого события будут колоссальны. Метро встанет, Москва встанет. Новости, перегрузка сотовых сетей, слухи, версии. Осталось только кому-нибудь создать такой клуб самоубийц. Истории известны многие случаи коллективного самоубийства. Сейчас, во время кризиса в мировой экономике, настроение и душевное состояние многих людей оставляют желать лучшего. Вчера читал заметку чувака в блоге, который задолжал полмиллиона и хочет покончить жизнь самоубийством.

Потом это могут назвать сектой. И конечно у этого появятся последователи. Как остановить Москву и остаться безнаказанным? Here we go. I will change nothing.

Психолог из меня никакой, поэтому наверное мне и пришла в голову такая идея. В основном такие самоубийцы могут найтись среди тех, кто хочет отомстить не конкретным людям, а обществу или городу. Кто уже готов умереть, и не против подпортить жизнь «виновникам» своей смерти. Кроме того, нужен организатор. И да, нужен татуировщик.

Не переживайте, я не хочу вступать в такое сообщество и не хочу руководить им. Однако, я отнесся бы к акту остановки Москвы с пониманием.

***

О пассивной амбициозности. ПА — разновидность амбициозности, когда люди не имеют чёткой далеко стоящей цели, однако всегда требуют от себя большего числа возможностей влиять на мир вокруг себя.

LongMan has left the building

2008-10-16T08:27:42Z

Я уезжаю.

Мне нужен ваш совет. Пожалуйста, заполните простую форму, чтобы я лучше знал, что мне взять с собой, а что — оставить дома.

Я буду мега-благодарен.

Home, sweet home :-)

Speaking-free railroad trips

2008-10-08T09:56:56Z

Катя Гусева ехала домой. Её попутчиком в поезде был молодой худощавый парень лет двадцати пяти. Она не могла понять, почему он избегаает общения с ней: то ли он стеснителен, то ли просто не желает с ней общаться. Катя не уделяла много времени мыслям о нем, она вспоминала Румынию.

В Румынию она ездила, чтобы нарисовать несколько картин: одну с каким-нибудь замком, одну с каким-нибудь памятником и две с природой. Однако, не все получилось у нее так, как она хотела. Ей все еще требовалось вдохновение, чтобы писать картины, которыми она была бы довольна. Но вдохновение — штука капризная, и не знаешь, где его найдешь. В Румынии вдохновения для нее не нашлось.

При мысли о том, что она нарисовала только две из запланированных четырех картин, а остальные дорисует дома, она заснула.

А когда она проснулась и щурясь посмотрела вокруг, парень-попутчик сказал ей:
— Кать, хочешь шоколадку?

Выздоравливай, Рой!

2008-10-04T17:55:23Z

На задрипанном столе лежал неровный листок в клетку.

«Всё, что может спасти этот мир — беспощадность. Человеческое стадо настолько тупо, настолько относительно, настолько управляемо, что нуждается в этой грёбаной беспощадности. Ведь беспощадность абсолютна, а снисходительность — относительна.

Всё человечество любит отталкиваться. Мало кто может просто жить: без оглядки и по принципам. Многие науки построены на аксиомах, многие дома стоят на фундаментах. И люди не далеко пошли. Проблема в том, что аксиомы людям диктуют люди.

Всё это очень правильно. Я считаю, что все в точности так и должно быть. Люди должны быть зверьми, в стае должны быть вожаки, соседу надо отдавать рубашку, если она не последняя.

Всё вокруг имеет только одно оправдание — снисхождение.

Всё вокруг имеет только одно происхождение — беспощадность.

Всё, что я чувствую к Вам — беспощадную любовь. Она не жалеет ни Вас, ни меня. У нее нет причин, нет следствий, нет конца и начала. Просто она есть и главное качество её — презрение к снисходительности.

Всё, что я хочу Вам сказать, Вы и так знаете. Вы будете моей. А если нет — не ждите пощады.

Всё еще не понимающий практическую точку зрения,
Доктор Винер»

Доктор Винер сидел над огрызком бумаги и решал его судьбу. Поскольку последовательность заключалась в беспощадности, он был немного озадачен — кого не стоит щадить в этой ситуации? На кухне горел газ, который всегда был готов предать забвению любую бумажку.

Он выдрал из тетради еще один листок и написал на нем большими буквами: «Я Вас люблю». Положив листки рядом друг с другом, он вдруг понял, как беспощадно решить эту ситуацию.

Когда оба листка сгорели, он закурил от огня газовой горелки и грустно посмотрел в окно. Там беспощадно светил фонарь, приглашая ночную живность на верную смерть.

Пётр Орлов et pont d'Austerlitz

2008-10-03T05:24:26Z

Пётр Орлов стоял на автобусной остановке где-то посреди Парижа. Было пасмурно и прохладно. Город всеми силами пытался побороть серость тусклого неба, и иногда ему удавалось. Но не в глазах Петра.

Сегодня у него не было свиданий, но не потому что никто их не назначил, просто с утра он все отменил. День без свиданий. Как это? Когда был такой день в последний раз? Петр стоял на остановке и думал, что же такое происходит сегодня и что тому виной. Еще непроснувшийся, до сих пор не побритый, немного помятый он стоял, смотрел на город и думал, что они с ним сейчас очень похожи. Утренний Париж был как Орлов — как всегда красив, но еще помят.
]]>
— Эээ, здравствуйте.
— Bonjour, mon chere.
— А, Пётр, привет.
— Слушай, мы же с тобой друзья? Да? (здесь и далее перевод с французского фраз обоих собеседников. — прим. Алекс)
— Оппа. Окей, не буду спрашивать, почему ты спрашиваешь. Скажу, что судя по всему — да.
— Я подумал, что друзья могут говорить друг другу всё, что угодно. Все что хочется сказать можно сразу говорить друзьям. Ты как думаешь?
— Ты напорист, как всегда. Пока я не знаю, что тебе возразить, и соглашаюсь.
— Отлично! Так вот, я считаю, что если тебе что-то хочется кому-нибудь рассказать и это не является секретом, а вдруг оказывается, что некому — это очень прискорбная ситуация. С этим согласен?
— С этим согласен без комментариев.
— Ну тогда давай.
— Что давать?
— Ну рассказывай.
— Ну я не знаю.
— Ну подумай, я пока включу громкую связь.
— В смысле?
— Я еду в автобусе. У половины айподы в ушах — они тебя не услышат. Шестая часть вообще ничего, видимо, не слышит. Остается не так уж много людей и (конец фразы на русском — прим. Алекс) вон та прелестная девушка.

Я улыбался. С Петром было все в порядке.

— Когда начинать?
— Только говори на французском. Пусть это будеть просто. Раз-два-три, поехали!

Отступать было некуда, поэтому я начал говорить: «Знаешь, Петр, позвони ты мне двумя днями раньше, я бы рассказал тебе про хоккей. Про то, какая это радость — наблюдать за профессионалами. Полной отдачей своей профессии они возбуждают во мне чувство гордости за человечество, чувство радости за себя (ведь если хотеть, то можно уметь так же — нужно лишь работать над собой). Но это чувство радости притупилось за последние дни.

Потому что весь город в слюнях.

Да, все тротуары покрыты несколькими слоями высохшей и не очень слюны. Слои неровные и визуально незаметные, но они более чем существенны. Столбы в слюнях, стены в слюнях, спортивные поля в слюнях. Иногда мне кажется, что я тону.

Третьего дня я стоял на крыльце подъезда квартиры, в которой провел все детство. Какой то паренек вышел покурить на крылечко, а я стоял, наблюдал за ним, и думал. Я думал, сколько же он пьет, если столько плюется. После каждой сигаретки ему наверняка требуется пара литров воды для восполнения баланса в организме. Не знаю, как себя чувствует человек, который плюется каждые 15 секунд. Наверняка, очень сосредоточенно.

А что ты скажешь, Пётр, по поводу плюющихся девушек? Мне кажется, они объявили охоту на меня. Затяжной флеш-моб, цель которого — дать мне понять, что им до меня — раз плюнуть. Они профессионалы своего дела, они распределяются по всему городу и ждут, когда я приближусь и посмотрю на них. Я смотрю на незнакомых девушек либо меньше половины секудны, либо дольше минуты. Те, которые плюются, обычно из первой группы и они настоящие профессионалы своего дела. Полсекунды это не так уж и много. Но очень многие успевают плюнуть именно в эти полсекунды.

Процесс сплевывания у девушек — очень необычная штука. На меня она действует, как холодный душ или удар электрическим током. Сначала девушка выглядит как девушка, и ничего в ней не отображает ее наплевательскую сущность. Потом все тело ее вдруг изменяется, как будто я смотрю в кинотеатре фильм про оборотней или какую-нибудь другую магию. Тело девушки преобразуется, подготавливаясь к моменту плевка. Особые плевательные мышцы напрягаются. Притом эти мышцы расположены не только на лице - они везде: в шее, в животе в груди, в руках и ногах. Сокращаясь, они приводят девушку в готовность к плевку.

Был бы я фотографом, я бы охотился на них. Это состояние перед плевком — привет из параллельного мира. Я считаю, люди в параллельных мирах все застыли в позе перед плевком. У меня немного доказательств, но я верю в это на полном серьезе. Девушка, готовая к плевку, переплюнет медузу Горгону, Василиска и Квазимодо по части сексуальности. Любая симпатичная девушка, готовая к плевку, становится абсолютно не женственной, некрасивой. Она готовится недолго. Она взывает к языковым (от рус. язык — прим. Алекс) богам. Она открывает врата в параллельную реальность.

И когда она готова, это происходит.

Мне не хватает времени, чтобы отвернуться. А скорее всего, я просто не могу отвернуться. Как пешеход, на которого несется автомобиль; как человек, на небольшом удалении от которого поскользнулся другой человек; как я, лежащий в кровати в ожидании судороги. Я замираю. А она — плюет. Они плюются, конечно по-разному: как паренек на крылечке (чем дальше, тем лучше), или путем слюнявой паутины (падай тут где-нибудь, а ниточка за тобой развеется по ветру, или по мне самой).

Потом плевательные мышцы расслабляются, девушка становится девушкой, плевок больше не является ее частью, а покоится где-то на земле или стене, или траве, или … А я никак не могу расфокусировать взгляд и удивляюсь, насколько могущественной бывает магия».

Люди в автобусе делали вид, что не замечают моей тирады. Однако, некоторые оглядывались на Петра с не очень довольным лицом. Петр улыбался и смотрел им прямо в лицо, беззвучно спрашивая: «Что?»

Однако милая девушка, на которой акцентировал своё внимание Пётр, не ерзала, а смотрела в окно и слушала. Он был точно уверен, что она слушает. Девушка грустила. Пётр выключил ромкую связь и поднес телефон к уху.

— Слушай, Алекс. А с моста ведь плеваться намного оптимистичнее. Смотри — плюнешь, а течение унесет плевок в какое-нибудь море, а потом он испарится и прольется дождем над виноградниками! Я вот, кстати, сейчас еду по мосту Аустерлиц.
— Не вздумай плеваться, засранец!
— Ты что, как я могу плеваться при этой прекрасной девушке (на русском — прим. Алекс)
— Кажется, мой рассказ про плевки привел тебя в норму.
— Да, что-то вроде того.
— А сам ничего не хочешь мне рассказать? Мы ведь друзья и все такое.
— Слушай, я тебе перезвоню, она собирается выходить (на русском — прим. Алекс)
— Some things will never change.
— Ага, йоу, нигга.

Пётр отключился и вышел за девушкой из автобуса. Когда он ступил на землю, все вокруг было по-другому. И виной тому был отнюдь не рассказ о плевках. Он подошел к девушке и спросил:

— Привет. А можно я вас сфотографирую?

Пётр волновался. Да, он умел иногда это делать во время знакомств с девушками. Правда, от него это волнение не зависело. Мисс Пентр растрерялась и не придумала, что ответить, но нашла в себе силы кивнуть в знак согласия.

Неотвратимый конформизм

2008-08-31T15:28:32Z

Я сидел за рулем машины посреди Самары и думал ни о чем. В открытое окно ветер задувал запах мочи — застарелый, назойливый, раздражающий. Вдруг в машину залетел желтый березовый листок. Как курьер службы доставки, он смотрел только вперед и быстро летел к моему окну. Чуть не задев мой нос, он вылетел, а затем рванул вверх, как будто доставить что-то было нужно на небеса.

Когда я повернул голову обратно, на переднем пассажирском кресле сидела Миранда. Она сильно изменилась с того момента, когда я видел ее в последний раз. Назвать её жизнь простой не осмелился бы никто, но всегда она производила впечатление женщины, умеющей радоваться. В тот момент у меня такого ощущения не было.

На ней было бежевое платье в коричневую клетку, которое закрывало и грудь, и спину, и щиколотки. Однако, рукава были очень короткие и почти полностью обнажали ее тонкие бледные руки. Очень красивые руки.

]]> Алекс: Оп-па.
Миранда: Ага.

Конечно, я этого не ожидал. Вдруг я вспомнил, что забыл про нее и мне стало стыдно. А она достала красную пачку Марлборо, вытащила сигарету и закурила.

Что-то происходило или произошло. Миранда никогда не курила, а теперь… Что-то происходило. Что? Я не успевал об этом думать, потому что наблюдал, как она закуривает и курит. В этом не было ничего героического, красивого, грациозного, женственного. Если бы я знал, что она курит уже давно, то и не заметил бы, как она закурила. Миранда просто продолжала дышать, разбавляя воздух дымом. Никаких чувств кроме удивления у меня это не вызвало — я даже не хотел ее сфотографировать, как это обычно бывает. Она положила пачку на приборную панель — наверное, будет курить еще. На пачке, обведенная в толстую рамку, значилась надпись: «Курение — причина долгих расставаний».

А.: С каких это пор ты куришь?
М.: С тех пор, как ты бросил.

Бросил что? Я не стал уточнять. Я не мастер выяснять отношения, особенно вот так — когда надо смотреть в глаза. Я смотрел куда-то вперед и не уточнял.

М.: Скоро начало сезона, знаешь?
А.: Ну, я еще не настолько пал, чтобы не знать.
М.: Что думаешь по этому поводу?
А.: Что зря они купили Подомацкого. Не люблю его, болеть за «Ладу» все труднее и труднее.
М.: А я все-таки буду.
А.: Значит и ты не настолько пала.
М.: Эх, Алекс-Алекс.

Это было ключевая фраза. Мне говорят ее часто и это значит, что я делаю что-то недостаточно хорошо, но это не касается моих деловых или профессиональных качеств. Это значит, я не выясняю отношения, а многим это иногда хочется. Признаться, я немного на нее разозлился.

А.: Значит, как я понял, чтобы ты бросила курить, мне надо начать?
М.: Точно.
А.: И тогда я буду более заботлив по отношению к твоему здоровью?
М.: Ага.
А.: А если не брошу?

Лицо ее было равнодушно. Я не забывал, что Миранда — часть меня, притом довольно большая. Я был удивлен ее равнодушию. Она лишь пожала плечами.

М.: Ну, тогда я буду курить дальше.
А.: Кури. Кончишь как Мари-Складовская.
М.: Да все к тому и идет. Тебе что, вообще, надо?

Если у вас в машине кто-то появляется и спрашивает: «Эй, что тебе надо?», — это довольно странно. Но вопрос Миранды был более, чем уместным, даже учитывая то, что она знала ответ.

А.: Контроль. Я хочу контролировать всю эту хрень, которая творится вокруг меня.

Она выбросила окурок в окно. Я улыбнулся.

М.: Контроль. Да, нужен контроль. Но куда еще? Ты контролируешь даже меня, даже сейчас. Ты контролировал меня всегда.
А.: Ну, ты не вокруг, да?
М.: Да, я не вокруг. Я переживаю и мне больно.
А.: Я тоже переживаю, но все идет по плану.

Сделав несколько вдохов без дыма, она закурила вновь.

М.: Меня больше беспокоит близость.
А.: Близость?
М.: Ну да. Прихожу к выводу, что люди не могут быть бесконечно близки. Вот один человек и вот другой. Не могут и всё тут.

Миранда оставила сигарету во рту, сжала обе руки в кулаки. Эти два кулака по-видимому и олицетворяли двух людей. Она начала легко постукивать ими друг о друга, показывая, что ничего не получается. Затем, вытащила сигарету, выдохнула дым и посмотрела на меня вопросительно. Я сцепил свои кисти и показал ей.

М.: А вот это уже несовместимо с жизнью.
А.: Да это я так… А с кем ты хотела бы быть бесконечно близка?
М.: Ясное дело, что не со всем человечеством. Но есть люди, которыми дорожишь. Хочется стать их частью. Хочется, чтобы твои мысли вдруг оказались у них в голове. Хочется, чтобы они тоже хотели быть бесконечно близки.
А.: И зачем?
М.: Спроси лучше, почему.
А.: Почему?
М.: Потому что я — человек.

Я узнавал в ней себя. Она была довольна такой формулировкой — пафосной и даже героической. Но суть этого пафоса заключалась не в возвышении себя, а в требовательности. Требовательности к себе. Не помню, на сколько затянулась пауза в нашем разговоре.

М.: Про что твоя следующая новость?
А.: Про Петра Орлова, который в одном европейском городе едет на автобусе.
М.: А мосты там будут?

Я подумал, что слишком строг с ней. Такое отношение к ней — не более, чем бзик моего настроения. Я же хочу контролировать и его. Я не хочу менять все вдруг, не имея ничего под своим решением. Мне нужен контроль. Я хочу контролировать всю эту хрень вокруг себя, которую создаю я.

А.: Если хочешь — будет один мост.
М.: Хочу.
А.: Окей, но с одним условием.
М.: Каким?
А.: Ты бросишь курить.

Она удивленно посмотрела на меня, убеждаясь, что разговаривает действительно со мной. Я смотрел на нее открытым взгядом человека, который пытается выяснить, что же происходит в ее голове. Я играл.

М.: Ты серьезно?
А.: Нет, конечно. Я шучу.

Я широко улыбнулся. Она даже позволила себе сдавленный смешок. Было видно, что ей стало легче. Мне стало тоже.

М.: Я еще заставлю твоё сердце биться.
А.: Ты и так заставляешь. Просто не замечаешь под дымовой завесой.
М.: Вечно ты прицепишься к чему-нибудь и начинается…
А.: Видишь, я не против вечности. Я за контроль.
М.: Да-да-да.

Я понял, что она собирается исчезнуть. Эх, Миранда-Миранда.

А.: Прости меня.
М.: Ой, то же мне шишка. Думаешь это из-за тебя я такой лохудрой стала?

Она сидела передо мной выпрямившись. И она как всегда была просто неотразима.

А.: Лохудра? Это мягко сказано!
М.: Алекс, я обижусь!
А.: А еще ты не дура, чтобы на меня обижаться.

И вот тут она закипела. Никто бы этого не заметил, но мне было прекрасно понятно её состояние. Такое бывает и со мной, когда хочешь сказать кучу всего, но сказать надо всего чуть-чуть и быстро.

А потом она сделала то, что вселило в меня надежду. Она ничего не сказала и исчезла.

Я заскучал и вспомнил синие листки бумаги, на которые она белыми чернилами записывала мои интервью. Да, Миранда меняется. Но нет, она не такая женщина, которая исчезнет. Она ведь часть меня, а мне так нужен контроль.

Вот увидите — она бросит курить.